Бал

Глухая полночь. Строем длинным, Осеребренные луной, Стоят кареты на Тверской Пред домом пышным и старинным.

Пылает тысячью огней Обширный зал; с высоких хоров Ревут смычки: толпа гостей; Гул танца с гулом разговоров.

В роскошных перьях и цветах, С улыбкой мертвой на устах, Обыкновенной рамой бала, Старушки светские сидят

И на блестящий вихорь зала С тупым вниманием глядят. Кружатся дамы молодые, Не чувствуют себя самих:

Драгими камнями у них Горят уборы головные; По их плечам полунагим Златые локоны летают,

Одежды легкие, как дым, Их легкий стан обозначают. Вокруг пленительных харит И суетится и кипит

Толпа поклонников ревнивых; Толкует, ловит каждый взгляд: Шутя, несчастных и счастливых Вертушки милые творят.

В движеньи всё. Горя добиться Вниманья лестного красы, Гусар крутит свои усы, Писатель чопорно острится,

И оба правы: говорят, Что в то же время можно дамам, Меняя слева взгляд на взгляд, Смеяться справа эпиграммам.

Меж тем и в лентах и в звездах, Порою с картами в руках, Выходят важные бояры, Встав из-за ломберных столов,

Взглянуть на мчащиеся пары Под гул порывистый смычков. Но гости глухо зашумели, Вся зала шопотом полна:

«Домой уехала она! Вдруг стало дурно ей». Ужели? В кадрили весело вертясь, Вдруг помертвела! -- Что причиной?

Ах, боже мой! Скажите, князь, Скажите, что с княгиней Ниной, Женою вашею? -- бог весть, Мигрень, конечно!.. в сюрах шесть.

-- Что с ней, кузина? танцовали Вы в ближней паре, видел я? -- «В кругу пристойном не всегда ли Она как будто не своя?»

В Москве меж умниц и меж дур Моей княгине черезчур Слыть Пенелопой трудно было. Презренья к мнению полна,

Над добродетелию женской Не насмехается ль она, Как над ужимкой деревенской? Кого в свой дом она манит:

Не записных ли волокит, Не новичков ли миловидных? Не утомлен ли слух людей Молвой побед ее бесстыдных

И соблазнительных связей? Но как влекла к себе всесильно Ее живая красота! Чьи непорочные уста

Так улыбалися умильно! Какая бы Людмила ей, Смирясь, лучей благочестивых Своих лазоревых очей

И свежести ланит стыдливых Не отдала бы сей же час За яркий глянец черных глаз, Облитых влагой сладострастной,

За пламя жаркое ланит? Какая фее самовластной Не уступила б из харит? Как в близких сердца разговорах

Была пленительна она! Как угодительно-нежна! Какая ласковость во взорах У ней сияла! Но порой,

Ревнивым гневом пламенея, Как зла в словах, страшна собой, Явилась новая Медея! Какие слезы из очей

Потом катилися у ней! Терзая душу, проливали В нее томленье слезы те: Кто б не отер их у печали,

Кто б не оставил красоте? Страшись прелестницы опасной, Не подходи: обведена Волшебным очерком она;

Кругом ее заразы страстной Исполнен воздух! Жалок тот, Кто в сладкий чад его вступает: Ладью пловца водоворот

Так на погибель увлекает! Беги ее: нет сердца в ней! Страшися вкрадчивых речей Одуревающей приманки;

Влюбленных взглядов не лови: В ней жар упившейся вакханки, Горячки жар -- не жар любви. Могуществом увлечена,

На грудь роскошную она Звала счастливца молодого: Он пересоздан был на миг Ее живым воображеньем;

Ей своенравный зрелся лик, Она ласкала с упоеньем Одно видение свое. И гасла вдруг мечта ее:

Она вдалась в обман досадной, Ее прельститель ей смешон, И средь толпы Лаисе хладной Уж не приметен будет он.

В часы томительные ночи, Утех естественных чужда, Так чародейка иногда Себе волшебством тешит очи:

Над ней слились из облаков Великолепные чертоги; Она на троне из цветов, Ей угождают полубоги.

На миг один восхищена Живым видением она; Но в ум приходит с изумленьем, Смеется сердца забытью

И с тьмой сливает мановеньем Мечту блестящую свою. Чей образ кисть нарисовала Увы! те дни уж далеко,

Когда княгиня так легко Воспламенялась, остывала! Когда, питомице прямой И Эпикура и Ниноны,

Летучей прихоти одной Ей были ведомы законы! Посланник рока ей предстал, Смущенный взор очаровал,

Поработил воображенье, Слиял все мысли в мысль одну И пролил страстное мученье В глухую сердца глубину,

Красой изнеженной Арсений Не привлекал к себе очей: Следы мучительных страстей, Следы печальных размышлений

Носил он на челе: в очах Беспечность мрачная дышала, И не улыбка на устах, Усмешка праздная блуждала.

Он не задолго посещал Края чужие; там искал, Как слышно было, развлеченья И снова родину узрел;

Но видно, сердцу исцеленья Дать не возмог чужой предел. Предстал он в дом моей Лаисы, И остряков задорный полк

Не знаю как пред ним умолк -- Главой поникли Адонисы. Он в разговоре поражал Людей и света знаньем редким,

Глубоко в сердце проникал Лукавой шуткой, словом едким. Судил разборчиво певца, Знал цену кисти и резца,

И сколько ни был хладно-сжатым Привычный склад его речей, Казался чувствами богатым Он в глубине души своей.

Неодолимо, как судьбина, Не знаю что, в игре лица, В движеньи каждом пришлеца, К нему влекло тебя, о Нина!

С него ты не сводила глаз... Он был учтив, но хладен с нею, Ее смущал он много раз Улыбкой опытной своею;

Но, жрица давняя любви, Она ль не знала, как в крови Родить мятежное волненье, Как в чувства дикий жар вдохнуть...

И всемогущее мгновенье Его повергло к ней на грудь. Мои любовники дышали Согласным счастьем два-три дни;

Чрез день, другой потом, они Несходство в чувствах показали. Забвенья страстного полна, Полна блаженства жизни новой

Свободно, радостно она К нему ласкалась; но суровой, Унылый часто зрелся он: Пред ним летал мятежный сон;

Всегда рассеянный, судьбину, Казалось, в чем-то он винил, И, прижимая к сердцу Нину, От Нины сердце он таил.

Неблагодарный! Им у Нины Все мысли были заняты: Его любимые цветы, Его любимые картины

У ней являлися. Не раз Блистали новые уборы В ее покоях, чтоб на час Ему прельстить, потешить взоры.

Был втайне убран кабинет, Где сладострастный полусвет, Богинь раскошных изваянья, Курений сладких легкий пар,

Животворило всё желанья, Вливало в сердце томный жар. Вотще! Он предан был печали. Однажды (до того дошло)

У Нины вспыхнуло чело И очи ярко заблистали. Страстей противных беглый спор Лицо явило. Что с тобою»,

Она сказала: «что твой взор Всё полон мрачною тоскою? Досаду давнюю мою Я боле в сердце не таю:

Печаль с тобою неразлучна; Стыжусь, но ясно вижу я: Тебе тяжка, тебе докучна Любовь безумная моя!

«Скажи, за что твое презренье? «Скажи, в сердечной глубине Ты нечувствителен ко мне Иль недоверчив? Подозренье

Я заслужила. Старины Мне тяжело воспоминанье: Тогда всечасной новизны Алкало у меня мечтанье;

Один кумир на долгий срок Поработить его не мог; Любовь сегодняшняя трудно Жила до завтрашнего дня:

Мне вверить сердце безрассудно; Ты прав, но выслушай меня. «Беги со мной: земля велика! Чужбина скроет нас легко,

И там безвестно, далеко, Ты будешь полный мой владыка. Ты мне Италию порой Хвалил с блестящим увлеченьем;

Страну, любимую тобой, Узнала я воображеньем: Там солнце пышно, там луна Восходит сладости полна;

Там вьются лозы винограда, Шумят лавровые леса: Туда, туда! с тобой я рада Забыть родные небеса.

«Беги со мной! Ты безответен! Ответствуй, жребий мой реши: Иль нет! зачем? Твоей души Упорный холод мне приметен:

Молчи же! не нуждаюсь я В словах обманчивых -- довольно! Любовь несчастная моя Мне свыше казнь... но больно, больно!»...

И зарыдала. Возмущон Ее тоской: «Безумный сон Тебя увлек», сказал Арсений: «Невольный мрак души моей --

След прежних жалких заблуждений И прежних гибельных страстей. «Его со временем рассеет Твоя волшебная любовь:

Нет, не тревожься, если вновь Тобой сомненье овладеет! Моей печали не вини». День после, мирною четою,

Сидели на софе они. Княгиня томною рукою Обняла друга своего И прилегла к плечу его.

На ближний столик, в думе скрытной Облокотясь, Арсений наш Меж тем по карточке визитной Водил небрежный карандаш.

Горели свечи на столе, Кумиров мрамор в дальней мгле Кой-где блистал неверным блеском. Молчал Арсений, Нина тож.

Вдруг тайным чувством увлеченный, Он восклицает: «Как похож!» Проснулась Нина: «Друг бесценный, Похож! Ужели! мой портрет!

Взглянуть позволь... Что ж это? Нет! Не мой: жеманная девчонка Со сладкой глупостью в глазах, В кудрях мохнатых, как болонка,

С улыбкой сонной на устах!» «Скажу, красавица такая Меня затмила бы совсем»... Лицо княгини между тем

Покрыла бледность гробовая. Ее дыханье отошло, Уста застыли, посинели; Увлажил хладный пот чело,

Непомертвелые блестели Глаза одни. Вещать хотел Язык мятежный, но коснел: Слова сливались в лепетанье;

Мгновенье долгое прошло, И наконец ее страданье Свободный голос обрело. «Арсений, видишь, я мертвею;

Арсений, дашь ли мне ответ! Знаком ты с ревностию?.. Нет! Так ведай, я знакома с нею, Я к ней способна! Встарину,

Меж многих редкостей востока, Себе я выбрала одну... Вот перстень... с ним я выше рока! Арсений! мне в защиту дан

Могучий этот талисман; Знай, никакое злоключенье Меня при нем не устрашит. В глазах твоих недоуменье,

Дивишься ты! Он яд таит». У Нины руку взял Арсений: «Спокойна совесть у меня», Сказал, «но дожил я до дня

Тяжелых сердцу откровений. Внимай же мне. С чего начну? Не предавайся гневу, Нина! Другой дышал я встарину,

Хотела то сама судьбина. Росли мы вместе. Как мила Малютка Олинька была! Ее мгновеньями иными

Еще я вижу пред собой С очами темно-голубыми, С темно-кудрявой головой. «Я называл ее сестрою,

С ней игры детства я делил; Но год за годом уходил Обыкновенной чередою. Исчезло детство. Притекли

Дни непонятного волненья И друг на друга возвели Мы взоры, полные томленья. Обманчив разговор очей.

И руку Олиньки моей Сжимая робкою рукою, «Скажи», шептал я иногда, «Скажи, любим ли я тобою?»

И слышал сладостное да «В счастливый дом, себе на горе, Тогда я друга ввел. Лицом Он был приятен, жив умом;

Обворожил он Ольгу вскоре. Всегда встречались взоры их, Всегда велся меж ними шопот. Я мук язвительных моих

Не снес: излил ревнивый ропот. Какой же жлал меня успех? Мне был ответом детский смех. Ее покинул я с презреньем,

Всю боль души в душе тая. Сказал прости всему; но мщеньем Сопернику поклялся я. «Всечасно, колкими словами

Скучал я, досаждал ему, И по желанью моему Вскипела ссора между нами: Стрелялись мы. В крови упав,

На век я думал мир оставить; С одра восстал я телом здрав, Но сердцем болен. Что прибавить? Бежал я в дальние края:

Увы! под чуждым небом я Томился тою же тоскою. Родимый край узрев опять, Я только с милою тобою

Душою начал оживать». Умолк. Бессмысленно глядела Она на друга своего, Как будто повести его

Еще вполне не разумела; Но от руки его потом Освободив тихонько руку, Вдруг содрогнулася лицом,

И всё в нем выразило муку, И обессилена, томна, Главой поникнула она. «Что, что с тобою, друг бесценный!»

Вскричал Арсений. Слух его Внял только вздох полустесненный «Друг милый, что ты?» -- «Ничего». Еще на крыльях торопливых

Промчалось несколько недель В размолвках бурных, как досель, И в примиреньях несчастливых. Но что же, что же напослед?

Сегодня друга нет у Нины И завтра, после завтра нет! Напрасно, полная кручины Она с дверей не сводит глаз

И мнит: он будет через час. Он позабыл о Нине страстной. Он не вошел, вошел слуга, Письмо ей подал... миг ужасный!

Сомненья нет: его рука! «Что медлить», к ней писал Арсений, «Открыться должно»... небо! в чем? Едва владею я пером,

Ищу напрасно выражений. О Нина! Ольгу встретил я; Она поныне дышит мною И ревность прежняя моя

Была неправой и смешною. Удел решен. По старине Я верен Ольге, верной мне. Прости! твое воспоминанье

Я сохраню до поздних дней: В нем понесу я наказанье Ошибок юности моей». Для своего и для чужова

Незрима Нина: всем одно Твердит швейцар ее давно: Не принимает, нездорова! Ей нужды нет ни в ком, ни в чем;

Питье и пищу забывая, В покое дальнем и глухом Она недвижная, немая Сидит и с места одного

Не сводит взора своего. Глубокой муки сон печальный! Но двери пашут растворясь: Муж не весьма сантиментальный,

Сморкаясь громко, входит князь. И вот садится. В размышленье Сначала молча погружон, Ногой потряхивает он,

И наконец: «С тобой мученье! Без всякой грусти ты грустишь; Как погляжу, совсем больна ты: Ей ей! с трудом вообразишь,

Как вы причудами богаты! Опомниться тебе пора. Сегодня бал у князь-Петра; Забудь фантазии пустые

И от людей не отставай: Там будут наши молодые, Арсений с Ольгой. Поезжай.» «Ну что, поедешь ли?» -- «Поеду»,

Сказала, странно оживясь, Княгиня. «Дело», молвил князь, «Прощай, спешу я в клоб к обеду». Что, Нина бедная, с тобой?

Какое чувство овладело Твоей болезненной душой? Что оживить ее умело, Ужель надежда? Торопясь

Часы летят; уехал князь; Пора готовиться княгине. Нарядами окружена Давно не бывшими в помине,

Перед трюмо стоит она. Уж газ на ней, струясь, блистает: Роскошно, сладостно очам Рисует грудь, потом к ногам

С гирляндой яркой упадает. Алмаз мелькающих серег Горит за черными кудрями; Жемчуг чело ее облег

И меж обильными косами Рукой искусной пропущон, То видим, то невидим он. Над головою перья веют;

По томной прихоти своей, То ей лице они лелеют, То дремлют в локонах у ней. Меж тем -- (к какому разрушенью

Ведет сердечная гроза!) Ее потухшие глаза Окружены широкой тенью И на щеках румянца нет!

Чуть виден в образе прекрасном Красы бывалой слабый след! В стекле живом и беспристрастном Княгиня бедная моя

Глядяся, мнит: «и это я, Но пусть на страшное виденье Он взор смущенный возведет: Пускай узрит свое творенье

И всю вину свою поймет» Другое тяжкое мечтанье Потом волнует душу ей: «Ужель сопернице моей

Отдамся я на поруганье! Ужель спокойно я снесу, Как торжествуя надо мною. Свою цветущую красу

С моей увядшею красою Сравнит насмешливо она! Надежда есть еще одна: Следы печали я сокрою

Хоть в половину, хоть на час»... И Нина трепетной рукою Лице румянит в первый раз. Она явилася на бале.

Что ж возмутило душу ей? Толпы ли ветреных гостей В ярко-блестящей, пышной зале Беспечный лепет, мирный смех?

Порывы ль музыки веселой, И словом, этот вихрь утех, Больным душою столь тяжелой? Или двусмысленно взглянуть

Посмел на Нину кто-нибудь? Иль лишним счастием блистало Лице у Ольги молодой? Чтоб ни было, ей дурно стало,

Она уехала домой. Глухая ночь. У Нины в спальной, Лениво споря с темнотой, Перед иконой золотой

Лампада точит свет печальной. То пропадет во мраке он, То заиграет на окладе; Кругом глубокий, мертвый сон!

Меж тем в блистательном наряде, В богатых перьях, жемчугах, С румянцем странным на щеках, Ты ль это, Нина, мною зрима?

В переливающейся мгле Зачем сидишь ты недвижима С недвижной думой на челе? Дверь заскрипела: слышит ухо

Походку чью-то на полу; Перед иконою, в углу, Стал и закашлял кто-то глухо. Сухая, дряхлая рука

Из тьмы к лампаде потянулась; Святильню тронула слегка; Светильня сонная очнулась И свет нежданный и живой

Вдруг озаряет весь покой: Княгини мамушка седая Перед иконою стоит, И вот уж, набожно вздыхая,

Земной поклон она творит. Вот поднялась, перекрестилась; Вот поплелась было домой: Вдруг видит Нину пред собой,

На полпути остановилась. Глядит печально на нее, Качает старой головою: «Ты ль это, дитятко мое,

Такою позднею порою?.. И не смыкаешь очи сном, Глядит печально на нее, Вот так-то ты свой век проводишь,

Хоть от ума, да не умно: Ну, право, ты себя уходишь, А ведь грешно, куда грешно! «И что в судьбе твоей худого?

Как погляжу я, полон дом. Не перечесть каким добром; Ты роду-звания большого; Твой князь приятного лица,

Душа в нем кроткая такая: Всечасно вышнего творца Благословляла бы другая! Ты позабыла бога... да,

Не ходишь в церковь никогда: Поверь, кто господа оставит, Того оставит и господь; А он то духом нашим правит,

Он охраняет нашу плоть! «Не осердись, моя родная: Ты знаешь, мало ли о чем Мелю я старым языком:

Прости, дай ручку мне». Вздыхая К руке княгининой она Устами ветхими прильнула: Рука ледяно-холодна.

В лицо ей с трепетом взглянула: На нем поспешный смерти ход; Глаза стоят и в пене рот... Судьбина Нины совершилась,

Нет Нины! ну так что же? нет! Как видно, ядом отравилась, Сдержала страшный свой обет! Уже билеты роковые,

Билеты с черною каймой, На коих бренности людской Трофеи, модой принятые, Печально поражают взгляд;

Где сухощавые Сатурны С косами грозными сидят, Склонясь на траурные урны; Где кости мертвые крестом

Лежат разительным гербом Под гробовыми головами, -- О смерти Нины должну весть Узаконенными словами

Спешат по городу разнесть. В урочный день, на вынос тела, Со всех концов Москвы большой, Одна карета за другой

К хоромам князя полетела. Обсев гостиную кругом, Сначала важное молчанье Толпа хранила; но потом

Возникло томное жужжанье: Оно росло, росло, росло И в шумный говор перешло. Объятый счастливым забвеньем,

Сам князь за дело принялся И жарким богословским преньем С ханжой каким-то занялся. Богатый гроб несчастной Нины,

Священством пышным окружен, Был в землю мирно опущен; Свет не узнал ее судьбины. Князь, без особого труда,

Свой жребий вышней воле предал. Поэт, который завсегда По четвергам у них обедал, Никак с желудочной тоски

Скропал на смерть ее стишки. Обильна слухами столица; Молва какая-то была, Что их законная страница

В журнале дамском приняла.