Переселение душ

Зевес, любя семью людскую, Попарно души сотворил И наперед одну мужскую С одною женской согласил.

Хвала всевышней благостыне! Но в ней нам мало пользы ныне: Глядите! ныне род людской Размножась, облил шар земной:

Куда пойду? мечтаешь с горем, На хладный север, знойный юг? За Белым, иль за Черным морем Блуждаешь ты, желанный друг?

Не всё. Задача есть другая. Шатаясь по свету, порой Столкнешься с родственной душой И рад; но вот беда какая:

Душа родная -- нос чужой!.. И посторонний подбородок!.. Враждуют чувства меж собой: Признаться, способ мировой

Находкой был бы из находок! Но он потерян между нас, О нем живет один рассказ. В земле, о коей справедливо

Нам чудеса вещает старь, В Египте жил-был славный царь, Имел он дочь -- творенья диво, Красот подсолнечных алмаз,

Любовь души, веселье глаз: Челом белее лилий Нила; Коралла пышного морей Устами свежими алей;

Яснее дневного светила Улыбкой ясною своей. В пределах самых отдаленных Носилася ее хвала

И женихами привела К ней полк царей иноплеменных. И Мемфис град заликовал! В нем пир за пиром восставал:

Светла, прелестна, восседая В кругу любовников своих, Моя царевна молодая Совсем с ума сводила их.

И всё бы ладно шло; но что же? Всегда веселая, она Вдруг стала пасмурна, грустна, Так что на дело не похоже.

К своим высоким женихам Вниманье вовсе прекратила И кроме колких эпиграмм Им ничего не говорила.

Какая же была вина, Что изменилась так она? Любовь. Случайною судьбою Державный пир ее отца

Украсить лирною игрою, Призвали юного певца: Не восхвалял он Озирида, Не славил Аписа быка,

Любовь он пел, о Зораида! И песнь его была сладка, Как вод согласное журчанье, Как нежных горлиц воркованье,

Как томный ропот ветерка, Когда, в полудень воспаленный Лобзает он исподтишка Цветок, роскошно усыпленный.

Свершился вышний приговор, Свершился! никакою силой Неотразимый, с этих пор Пред ней носился образ милой;

С тех пор в душе ее звучал, Звучал всечасно голос нежной, Ее питал, упоевал Тоскою сладкой и мятежной!

«Как глупы эти дикари, Разноплеменные цари! И как прелестен он!» вздыхая, Мечтала дева молодая.

Но между тем летели дни; Решенья гости ожидали, Решенья не было. Они Уже сердиться начинали.

Сам царь досадою вскипел; Он не охотник был до шуток И жениха, чрез трое суток, Избрать царевне повелел.

Была как громом речью гневной Младая дочь поражена. На что ж, в судьбе своей плачевной Решилась бедная она!

Рыдала долго Зораида, Взрывала сердце ей обида, Взрывала сердце ей печаль; Вдруг мысль в уме ее родилась:

Лицем царевна прояснилась И шепчет: «ах, едва-ль едва ль... Но что мы знаем? статься может, Он в самом деле мне поможет».

Вам рассказать я позабыл, Что в эту пору, мой читатель, Столетний маг в Мемфисе был, Изиды вещий толкователь.

Он, если не лгала молва, Проник все тайны естества. На то и жил почтенный дядя; Отвергнув мира суету,

Не пил, не ел, не спал он, глядя В глаза священному коту. И в нем то было упованье; К нему-то, милые друзья,

Решилася на совещанье Идти красавица моя. Едва редеет мгла ночная, И, пробуждаться начиная,

Едва румянится восток; Еще великой Мемфис дремлет И утро нехотя приемлет, А уж покинув свой чертог,

В простой и чуждой ей одежде, Но страха тайного полна, Доверясь ветреной надежде, Выходит за город она.

Перед очами Зораиды Пустыня та, где пирамиды, За пирамидами встают И (величавые гробницы)

Гигантским кладбищем ведут К стопам огромной их царицы. Себе чудак устроил тут Философический приют.

Блуждает дева молодая Среди столицы гробовой: И вот приметен кров жилой, Над коим пальма вековая

Стоит, роскошно помавая Широколиственной главой. Царевна видит пред собой Обитель старца. Для чего же

Остановилася она, Внезапно взором смущена И чутким ухом на-стороже? Что дланью трепетной своей

Объемлет сердце? что так пышет Ее лице? и грудь у ней, Что так неровно, сильно дышет? Приносит песнь издалека

Ей дуновенье ветерка. Чей это голос? Вседержитель! Она-ль его не узнает! Певец, души ее пленитель,

Другую пламенно поет! И вот что боги ей судили! Уж ей колена изменили, Уж меркнет свет в ее очах,

Без чувств упала бы во прах; Но нашей деве в то мгновенье Предстало чудное виденье. Глядит: в одежде шутовской

Бредет к ней старец гробовой. Паяс торжественный и дикий, Белобородый, желтоликий, В какой-то острой шапке он,

Пестреет множеством каракул На нем широкий балахон: То был почтенный наш оракул. К царевне трепетной моей

Подходит он; на темя ей Приветно руку налагает, Глядит с улыбкою в лицо, И ободрительно вещает:

«Прими чудесное кольцо: Ты им, о дева! уничтожишь Хитросплетенный узел твой; Кому на перст его возложишь,

С тем поменяешься звездой. Иди, и мудрость Озирида Наставит свыше мысль твою. Я даром сим, о Зораида,

Тебе за веру воздаю». Возвращена в свои чертоги, Душою полная тревоги Царевна думает: «во сне

Все это чудилося мне? Но нет, не сновиденье это! Кольцо на палец мой надето Почтенным старцем: вот оно.

Какую-ж пользу в нем найду я? Он говорил, его даруя, Так бестолково, так темно». Опять царевна унывает,

Недоумения полна; Но вот невольниц призывает И отыскать повелевает Свою соперницу она.

По повелению другому, Как будто к празднику большому Ее чертоги убраны; Везде легли ковры богаты

И дорогие ароматы Во всех кадилах возжены, Все водометы пущены; Блистают редкими цветами

Ряды узорчатых кошниц, И полон воздух голосами Дальноземельных, чудных птиц; Всё негой сладостною дышет,

Всё дивной роскошию пышет. На троне, радостным венцом, Порфирой светлою блистая, Сидит царевна молодая,

Окружена своим двором. Вотще прилежно наблюдает Ее глаза смущенный двор, И угадать по ним желает,

Что знаменует сей позор: Она в безмолвии глубоком, Как сном объятая, сидит И неподвижным, мутным оком

На двери дальние глядит. Придворные безмолвны тоже. Дверь отворилась: «Вот она!» Лицем бледнее полотна,

Царевна вскрикнула. Кого-же Узрела, скорбная душой, В толпе невольниц пред собой? Кого? -- пастушку молодую,

Собой довольно недурную, Но очень смуглую лицом, Глазами бойкую и злую, С нахмуренным, упрямым лбом.

Царевна смотрит и мечтает: «Она-ли мне предпочтена!» Но вот придворных высылает И остается с ней одна.

Царевна первого привета Искала долго, наконец, Печально молвила: «Ниэта! Ты видишь: пышен мой дворец,

В жемчуг и злато я одета, На мне порфира и венец; Я красотою диво света, Очарование сердец!

Я всею славою земною Наделена моей звездою: Чего желать могла бы я? И что-ж, Ниэта, в скорби чудной,

Милее мне твой жребий скудной, Милее мне звезда твоя. Ниэта, хочешь ли, с тобою Я поменяюся звездою?»

Мудрен царевнин был привет Но не застенчива природно: «Как вашей милости угодно», Ниэта молвила в ответ.

Тогда на палец ей надела Царевна дивное кольцо. Закрыть смущенное лицо Руками бедная хотела;

Но что-же? в миг волшебный сей Моя царевна оживилась Душой Ниэтиной; а в ней Душа царевны очутилась.

И быстрым чудом бытие Переменив, лице свое Закрыла дурочка степная, Царевна же, наоборот

Спустила руки на живот, Рот удивленный разевая. Где Зораида, где она? Осталась тень ее одна.

Когда-ж лице свое явила Ниэта, руки опустя, (О как обеих их шутя Одна минута изменила!),

Блистало дивной красотой Лице пастушки молодой: Во взорах чувство выражалось, Горела нежная мечта,

Для слова милого, казалось, Сейчас откроются уста, Ниэта та же, да не та. Так из-за туч луна выходит,

Вдруг озаряя небеса: Так зелень свежую наводит На рощи пыльные роса. С главой поникшею Ниэта,

С невольным пламенем лица, Тихонько вышла из дворца И о судьбе ее до света Не доходил уж слух потом.

Так что-ж? о счастии прямом Проведать людям неудобно; Мы знаем, свойственно ему Любить хранительную тьму,

И драгоценное подобно В том драгоценному всему. Где искрометные рубины, Где перлы светлые нашли?

В глубоких пропастях земли, На темном дне морской пучины. А что с царевною моей? Она с плотнейшим из князей

Великолепно обвенчалась. Он с нею ладно жил, хотя В иное время не шутя Его супруга завиралась,

И даже под сердитый час, Она возвыся бойкой глас Совсем ругательски ругалась: Он не роптал на то ничуть,

Любил житье-бытье простое, И сам, где надо, завернуть Не забывал словцо лихое. По своему до поздних дней

Душою в душу жил он с ней. Что я прибавлю, друг мой нежной? Жизнь непогодою мятежной, Ты знаешь, встретила меня;

За бедством бедство подымалось; Век над главой моей, казалось, Не взыдет радостного дня. Порой смирял я песнопеньем

Порыв болезненных страстей; Но мне тяжелым вдохновеньем Была печаль души моей. Явилась ты, мой друг бесценный,

И прояснилась жизнь моя: Веселой музой вдохновенный, Веселый вздор болтаю я. Прими мой труд непринужденный!

Счастливым светом озаренный Души, свободной от забот, Он твой достаток справедливой: Он первый плод мечты игривой,

Он новой жизни первый плод.