Богдановичу

В садах Элизия, у вод счастливой Леты, Где благоденствуют отжившие поэты, О Душенькин поэт, прими мои стихи! Никак в писатели попал я за грехи

И, надоев живым посланьями своими, Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими. Нет нужды до того! хочу в досужный час С тобой поговорить про русский наш Парнас,

С тобой, поэт живой, затейливый и нежный, Всегда пленительный, хоть несколько небрежный, Чертам заметнейшим лукавой остроты Дающий милый вид сердечной простоты,

И часто наготу рисуя нам бесчинно, Почти бесстыдным быть умеющий невинно. Не хладной шалостью, но сердцем внушена, Веселость ясная в стихах твоих видна;

Мечты игривые тобою были петы; В печаль влюбились мы. Новейшие поэты Не улыбаются в творениях своих, И на лице земли всё как-то не по них.

Ну что ж? поклон, да вон! увы, не в этом дело; Ни жить им, ни писать еще не надоело, И правду без затей сказать тебе пора: Пристала к Музам их немецких Муз хандра.

Жуковский виноват: он первый между нами Вошел в содружество с германскими певцами И стал передавать, забывши божий страх, Жизпехуленья их в пленительных стихах.

Прости ему Господь! -- Но что же! все мараки Ударились потом в задумчивые враки, У всех унынием оделося чело, Душа увянула и сердце отцвело.

Как терпит публика безумие такое? -- Ты спросишь. Публике наскучило простое, Мудреное теперь любезно для нее: У века дряхлого испортилось чутье.

Ты в лучшем веке жил. Не столько просвещенный, Являл он бодрый ум и вкус неразвращенный, Венцы свои дарил, без вычур толковит, Он только истинным любимцам Аонид.

Но нет явления без творческой причины: Сей благодатый век был век Екатерины! Она любила Муз, и ты ли позабыл, Кто Душеньку твою всех прежде оценил?

Я думаю в садах, где свет бессмертья блещет, Поныне тень твоя от радости трепещет, Воспоминая день, сей день, когда певца, Еще за милый труд не ждавшего венца,

Она, друзья ее, достойно наградили Я скромного его так лестно изумили Страницы Душеньки читая наизусть. Сердца завистников стеснила злая грусть

И на другой же день расспросы о поэте И похвалы ему жужжали в модном свете. Кто вкуса божеством теперь служил бы нам? Кто в наши времена, и прозе и стихам

Провозглашая суд разборчивый и правой, Заведывать бы мог Парнасскою управой? О, добрый наш народ имеет для того Особенных судей, которые его

В листах условленных и в цену приведенных Снабжают мнением о книгах современных! Дарует между нас и славу и позор Торговой логики смышленный приговор.

О наших судиях не смею молвить слова, Но слушай, как честят они один другого: Товарищ каждого глупец, невежда, враль; Поверить надо им, хотя поверить жаль.

Как быть писателю? в пустыне благодатной, Забывши модный свет, забывши свет печатной, Как ты, философ мой, таиться без греха, Избрать в советники кота и петуха,

И, в тишине трудясь для собственного чувства, В искусстве находить возмездие искусства! Так, веку вопреки, в сей самый век у нас, Сладкопоющих лир порою слышен глас,

Благоуханный дым от жертвы бескорыстной! Так нежный Батюшков, Жуковский живописной, Неподражаемый, и целую орду Злых подражателей родивший на беду,

Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий, Всё под пером своим шутя животворящий (Тебе, я думаю, знаком довольно он: Недавно от него товарищ твой Назон

Посланье получил) любимцы вдохновенья Не могут победить сердечного влеченья И между нас поют, как некогда Орфей Между мохнатых пел, по вере старых дней.

Бессмертие в веках им будет воздаяньем! А я, владеющий убогим дарованьем, Но рвением горя полезным быть и им, Я правды красоту даю стихам моим,

Желаю доказать людских сует ничтожность И хладной мудрости высокую возможность, Что мыслю, то пишу. Когда-то веселей Я славил на заре своих цветущих дней

Законы сладкие любви и наслажденья: Другие времена, другие вдохновенья; Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя. Опять, когда умру, повеселею я;

Тогда беспечных Муз беспечного питомца, Прими, философ мой, как старого знакомца.