Он был из тех, на ком лежит печать
Непогасимо-яркого страданья,
Кто должен проклинать или молчать,
Когда звучат аккорды мирозданья.
Средь ликов, где прозрачен каждый взгляд,
Средь ангелов, поющих светлым хором,
И вторящих свой вечный «Свят, свят, свят», --
Он вспыхнул бы и гневом и укором.
Нет, в нем сверкал иной зловещий свет,
Как факел он горел на мрачном пире
Где есть печаль, где стон, там правды нет,
Хотя бы красота дышала в мире.
«Ответа -- сердцу, сердцу моему!» --
Молил он, задыхаясь от страданья,
И демоны являлися к нему,
Чтоб говорить о тайнах мирозданья.
Он проклял мир и, вечно одинок,
Замкнул в душе глубокие печали,
Но в песнях он их выразить не мог,
Хоть песни победительно звучали.
И полюбил он в мире только то,
Что замерло в отчаяньи молчанья:
Вершины гор, где не дышал никто,
Безбрежность волшебства их без названья;
Ночных светил неговорящий свет
И между них, с их правильным узором,
Падение стремительных комет,
Провал ночей, пронзенный метеором, --
Все то, что, молча, выносив свой гнет,
Внезапной бурей грянет в миг единый,
Как чистый снег заоблачных высот
Стремится вниз -- губительной лавиной.