Я видел сон, не все в нем было сном, Воскликнул Байрон в черное мгновенье. Зажженный тем же сумрачным огнем, Я расскажу, по силе разуменья,
Свой сон, -- он тоже не был только сном. И вас прося о милости вниманья, Незримые союзники мои, Лишь вам я отдаю завоеванье,
Исполненное мудростью Змеи. Но слушайте мое повествованье. Мне грезилась безмерная страна, Которая была когда-то раем;
Она судьбой нам всем была дана, Мы все ее, хотя отчасти, знаем, Но та страна проклятью предана. Ее концы, незримые вначале,
Как стены обозначилися мне, И видел я, как, полные печали, Дрожанья звезд в небесной вышине, Свой смысл поняв, навеки отзвучали.
И новое предстало предо мной. Небесный свод, как потолок, стал низким; Украшенной игрушечной луной Он сделался до отвращенья близким,
И точно очертился круг земной. Над этой ямой, вогнутой и грязной, Те сонмы звезд, что я всегда любил, Дымилися, в игре однообразной,
Как огоньки, что бродят меж могил, Как хлопья пакли, массой безобразной. На самой отдаленной полосе, Что не была достаточно далекой,
Толпились дети, юноши -- и все Толклись на месте в горести глубокой, Томилися, как белка в колесе. Но мир земли и сочетаний звездных,
С роскошеством дымящихся огней, Достойным балаганов затрапезных, Все делался угрюмей и тесней, Бросая тень от стен до стен железных.
Стеснилося дыхание у всех, Но многие еще просвета ждали И, стоя в склепе дедовских утех, Друг друга в чадном дыме не видали,
И с уст иных срывался дикий смех. Но, наконец, всем в мире стало ясно, Что замкнут мир, что он известен весь, Что как желать не быть собой -- напрасно,
Так наше Ты -- всегда и всюду Здесь, И Небо над самим собой не властно. Я слышал вопли: «Кто поможет? Кто?» Но кто же мог быть сильным между нами!
Повторный крик звучал: «Не то! Не...» Ничто смеялось, сжавшись, за стенами, -- Все сморщенное, страшное Ничто! И вот уж стены сдвинулись так тесно,
Что груда этих стиснутых рабов В чудовище одно слилась чудесно, С безумным сонмом ликов и голов, Одно в своем различьи повсеместно.
Измучен в подневольной тесноте, С чудовищной Змеею липко скован, Дрожа от омерзенья к духоте, Я чувствовал, что ум мой, заколдован,
Что нет конца уродливой мечте. Вдруг, в ужасе, незнаемом дотоле, Я превратился в главный лик Змеи, И мир -- был мой, я -- у себя в неволе.
О, слушайте, союзники мои, Что сделал я в невыразимой боли! Все было серо-иссиня-желто. Я развернул мерцающие звенья,
И, мир порвав, сам вспыхнул, -- но за то, Горя и задыхаясь от мученья, Я умертвил ужасное Ничто. Как сонный мрак пред властию рассвета,
Как облако пред чарою ветров, Вселенная, бессмертием одета, Раздвинулась до самых берегов, И смыла их -- и дальше -- в море света.
Вновь манит мир безвестной глубиной, Нет больше стен, нет сказки жалко-скудной, И я не Змей, уродливо-больной, Я -- Люцифер небесно-изумрудный,
В безбрежности, освобожденной мной.
Cookies on Poetry Cove