Трактир | «Всем неудачникам хвала и слава!..»

Всем неудачникам хвала и слава! Хвала тому, кто в жажде быть свободным, Как дар, хранит свое дневное право Три раза есть и трижды быть голодным!

Он слеп, он натыкается на стены, Он одинок. Он ковыляет робко. Зато ему пребудут драгоценны Пшеничный хлеб и жирная похлебка.

Когда ж, овеяно предсмертной ленью, Его дыханье вылетит из мира, -- Он сытое найдет успокоенье В тени обетованного трактира.

Увы, мой друг, мы рано постарели И счастьем не насытились вполне: Припомним же попойки и дуэли, Любовные прогулки при луне.

Сырая ночь окутана туманом... Что из того? Наш голос не умолк В тех погребах, где юношам и пьяным Не отпускают вдохновенья в долг.

Женаты мы. Любовь нас не волнует. Домашней лирики приходит срок. Пора! Пора! / Уже нам в лица дует Воспоминаний слабый ветерок.

И у сосновой струганой постели Мы вспомним вновь в предсмертной тишине Веселые попойки и дуэли, Любовные прогулки при луне.

Сейчас пред вами, граждане, пройдут Различные страдания поэта И та награда, что ему досталась Как результат томления и просьб...

Каждый раз, как звезды станут По старинному ранжиру, Как вечерней стужи сырость В омут стекол постучит, --

Вон летит сквозь черепицы, Сквозь прохладное дрожанье Проводов, сквозь тучу галок Голос бедного певца.

И в седьмом, по счету, небе Голос вытянулся, вырос, Натянулся, закачался, Зазвенел, задохся, дрогнул,

Как стеклянная жила, И, заслышав этот голос, Молодой планеты голос, Провидение в раздумья

Стало бороду чесать... И сквозь пальцы костяные Борода рванулась книзу,-- Вниз посыпалась сквозь пальцы

Желтым сахарным песком. В безвоздушном океане Грянул голос Саваофа. Он сказал:

Сойди, гонец послушный, С небес на землю. / Там в пыли и прахе Измученного отыщи певца И за руку возьми и приведи

Его ко мне, в мой край обетованный. Дай хлеб ему небесный преломить И омочи его гортань сухую Вином из виноградников моих.

Дай теплоту ему и тишину И ложе брачное приуготовь, Чтоб он вкусил безделие и отдых. Сойди, гонец!

И побежал к земле, Крутясь волчком по лестнице спиральной, Гонец ширококрылый. На него Всё ближе надвигается Москва.

Ночь точно ворон. Тишина и темень На крыши нахлобучены. Костяк Безлюдных мостовых едва осыпан Какими-то светилами и туго

Окручен ветром. Лишь на тротуар Окно парчовой скатертью ложится. И то не всюду. Камни лезут вверх Уступами. Кирпичные отроги,

Бетонные обвалы, ледники Из камня и цемента. Приглядись -- Покажется: альпийская звезда Сейчас пройдет над синими горами,

Да вмиг осыплет млечная мука Юнгфрау, и Монблан, и перекаты, И если где-то, в пропасти, внизу, Авто затрубит, кажется (иль это,

Быть может, въявь), что медный свой рожок Пастух возносит к пожелтевшим звездам И щеки раздувает, и в ответ Коровы пробегают к водопою

По мостовой, рассыпав бубенцы... (Малиновая перекличка дальних Церквей, задвинутых в сырую темь...) Гонец бежит... И не припомнишь Альп...

Дома, дома. И каждый камень лег На предназначенное место. Узкий Свет сыплется из-за прикрытых штор -- И ночь от этого еще чернее.

И ночь как ворон. Глушь и чернота. Всё ниже, ниже, в царство чердаков, В мир черных лестниц, по кошачьим лужам Бежит гонец. И в паутине пыльной,

Среди помойных ведер и корзин, Легко мелькают ясная одежда И крылья распростертые его... Так вот где пресловутая обитель

Голодных вдохновений! Вот она -- Свеча, торчащая в пустой бутылке, С которой разговаривал поэт. Так не зевай, гонец ширококрылый,

Грянь кулаком в незапертую дверь, -- Пусть он услышит голос избавленья От голода и от земных скорбен!.. Вот новое дело! Ясно гость!

Но кто? Не пойму никак. Поэт, вероятно, прочесть стихи И выкурить мой табак. Двенадцатый час! Я не привык

Принимать у себя гостей! Но если стучат -- надо открыть... Войдите! Не бойтесь! Эй! Наотмашь дверь! И в комнату идет

Веснушчатый, вихрастый и румяный Рассыльный из трактира. И певец Глядит на бойкое его лицо, На щеки пылкие, как сок морковный,

На широко открытые глаза, Промытые ветрами и дождем... Крепка и трезва вполне... По какому случаю половой

Пришел на чердак ко мне? .. Кустарною розой румянец щек, Бутылочный глянец глаз... Что вам угодно?

Хозяин мой Приглашает на ужин вас... По внешнему виду хозяин ваш Трактирщиком должен быть.

Но я -- не Виллой, и я не хочу Кабацким гением слыть... Я – просто поэт. Я пишу стихи, Над рифмой корплю, тружусь.

Меня не читают! Хозяин мой Вас выучил наизусть... Он вас приглашает. Стакан вина,

Яичница, ветчина, Подобная пища для вас вполне Пригодною быть должна. Теплее оденьтесь. Осенний дождь

Вас может смочить в пути... Мне только бы шарфом закутать грудь Да шапку свою найти! Они идут от чердаков ночных,

От мокрых крыш, от труб, набитых сажей, От визга кошек, чтения стихов, От колокольной болтовни -- всё выше По лестнице, скрутившейся в спираль.

Шатаются истертые ступени Под их ногой. И уцепился крепко За пальцы провожатого певец. Врываясь в небо, в кашу облаков,

Раскачиваема студеным ветром, Спираль уносит в сумерки гонца, И падая, и оступаясь вниз, И за руку вожатого хватаясь,

Поэт идет всё выше, выше, выше, От въедливого холода дрожа. Ну и дорога! Скользит нога, И ветер кидает в дрожь.

Ежели рухнешь, как ни трудись, Костей не соберешь! Не трусь! Не оглядывайся назад! Держи за рукав меня!

Мне страшно. Зачем я на этот путь Чердак свой променял!.. Жил на свете мальчишка, Мальчишка озорной...

Он уехал на чужбину Из страны своей родной. Заниматься, учиться, Книжки разные читать,

Чтоб потом научиться, Как людям помогать... Чтобы стать инженером, Музыкантом, врачом,

Командиром, рабкором Или красным бойцом. А на чужбине, известно, Люди -- злыдни вполне,

И заскучал наш мальчишка В чужедальней стране... Ах! румянца уж нету, Нету прежней красы,

Распоролись штиблеты, Повылазили усы... Ах! Трудился он сначала, Ах! Он книжки читал.

От занятий он помалу И чахотку споймал. Тает он, точно свечка, Слезы горькие льет;

Никакая мамаша До кроватки не придет. Вам, граждане, понятно: Сгиб мальчишка озорной,

И его закопали За могильной стеной. А на гроб положили Только шапку его,

Две учебные книжки, И больше ничего. К озорному мальчишке Уж никто не придет.

Над могилкой одинокой Соловей пропоет. Конец дороге! Лестница в провал Обрушилась. И перед ними враз

Раздергиваются облака, треща, Как занавес из коленкора. Свет От фонаря, прикрученного к двери, Горячей пылью сыпанул в глаза.

И неуклюжей вывески квадрат Певец разглядывает с любопытством. Там раздраконены малярной кистью: Оранжевая сельдь на синем блюде,

Малиновая колбаса в сияньи Яичных чашек, вставших в полукруг. А в лакированной лазури вырос Воздушным шаром, в белой оболочке,

Грудастый чайник с розой на боку. Над ними буквы бросились вразлет: «Заезжий двор -- Спокойствие Сердец», А поглядишь в откинутую дверь, --

Губу закусишь, чтоб слюна вожжою Не потекла, чтоб не сосал язык. Известкою и синькою по стенам Прошла побелка, осыпая снегом

Пивные бочки, где бушует хмель, Зажатый досками до судорог. Трещат Ободья от напора. Только пальцем Дотронешься до кляпа -- и взлетят

На воздух бочки, разлетаясь желчью, Пернатой пеной, клочьями досок, А посредине комнаты поставлен Стол, будто слон. И ножки у стола --

Слоновьи, каменные. На столе ж Кусками мрамора застыло сало; Копченых рыб просоленная медь; Тугих колбас кровавые дубины;

Котлы, где жирною смолой икра; Скуластых яблок ржавь; и головастый Голландский сыр, как сифилитик, в язвах И в оспинах, откуда нежный гной

Стекает на расписанное блюдо. А за столом, довольные, сидят На стульях гости. Чайники вокруг, Как голуби ленивые, порхают...

И чай, журча, бежит по чашкам. Вот Куда пришел певец! И, как тромбон. Гонец воскликнул: О, поэт, иди!

Усядься с ними. Всё, что ты просил, На сто процентов сделано. Бери Любую чашку, режь любой кусок: Вот самая прекрасная награда,

Других наград тебе, певец, не надо!