Бревенчатый дом под зеленой крышей, Флюгарка визжит, и шумят кусты, Стоит человек у цветущих вишен: Герой моей повести -- это ты!
Вкруг мира, поросшего нелюдимой Крапивой, разрозненный мчался быт. Славянский шкаф и труба без дыма, Пустая кровать и дым без трубы.
На голенастых ногах ухваты, Колоды для пчел -- замыкали круг. А он переминался, угловатый, С большими сизыми кистями рук.
Вот так бы нацелиться – и с налета Прихлопнуть рукой, коленом прижать… До скрежета, до ледяного пота Стараться схватить, обломать, сдержать!
Недаром учили: клади на плечи, За пазуху суй -- к себе таща, В закут овечий, / В дом человечий, В капустную благодать борща.
И глядя на мир из дверей амбара, Из пахнущих крысами недр его, Не отдавай ни сора, ни пара, Ни камня, ни дерева -- ничего!
Что ж, служба на выручку! / Полустанки… Пернатый фонарь да гудки в ночи… Как рыжих младенцев, несут крестьянки Прижатые к сердцу калачи.
Гремя инструментом, проходит смена. И там, в каморке проводника, Дым коромыслом. Попойка. Мена. На лавках рассыпанная мука.
А все для того, чтобы в предместье Углами укладывались столбы, Чтоб шкаф, покружившись, застрял на месте, Чтоб дым, завертясь, пошел из трубы.
(Но все же из будки не слышно лая, Скворешник пустует, как новый дом, И пухлые голуби не гуляют Восьмеркою на чердаке пустом.)
И вот в улетающий запах пота, В смолкающий плотничий разговор, Как выдох, распахиваются ворота -- И женщина вплывает во двор.
Пред нею покорно мычат коровы, Не топоча, не играя зря, И -- руки в бока -- откинув ковровый Платок, она стоит, как заря.
Она расставляет отряды крынок: Туда -- в больницу. Сюда -- на рынок, И, вытянув шею, слышит она (Тише, деревья, пропустишь сдуру)
Вьющийся с фабрики Ногина Свист выдаваемой мануфактуры. Вот ее мир -- дрожжевой, густой, Спит и сопит -- молоком насытясь,
Жидкий навоз, над навозом ситец, Пущенный в бабочку с запятой. А посередке, крылом звеня, Кочет вопит над наседкой вялой.
Черт его знает зачем меня В эту обитель нужда загнала!.. Здесь от подушек не продохнуть, Легкие так и трещат от боли…
Крикнуть товарищей? Иль заснуть? Иль возвратиться к герою, что ли?! Ветер навстречу. Скрипит вагон. Черная хвоя летит в угон.
Весь этот мир, возникший из дыма, В беге откинувшийся, трубя, Навзничь; он весь пролетает мимо, Мимо тебя, мимо тебя!
Он облетает свистящим кругом Новый забор твой и теплый угол. Как тебе тошно. Опять фонарь Млеет на станции. Снова, снова
Баба с корзинкой. Степная гарь Да заблудившаяся корова. Мир переполнен твоей тоской; Буксы выстукивают: на кой?
На кой тебе это? / Ты можешь смело Посредине двора в июльский зной Раскинуть стол над скатертью белой Средь мира, построенного тобой.
У тебя на столе самовар как глобус, Под краном стакан, над конфоркой дым; Размякнув от пара, ты можешь в оба Теперь следить за хозяйством своим.
О, благодушие! Ты растроган Пляской телят, воркованьем щей, Журчаньем в желудке…/ А за порогом -- Страна враждебных тебе вещей.
На фабрику движутся, раздирая Грунт, дюжие лошади (топот, гром). Не лучше ль стоять им в твоем сарае В порядке. Как следует. Под замком.
Чтобы дышали добротной скукой Хозяйство твое и твоя семья, Чтоб каждая мелочь была порукой Тебе в неподвижности бытия.
Жара. Не читается и не спится. Предместье солнцем оглушено. Зеваю. Закладываю страницу И настежь распахиваю окно.
Над миром, надтреснутым от нагрева, Ни ветра, ни голоса петухов… Как я одинок! Отзовитесь, где вы, Веселые люди моих стихов?
Прошедшие с боем леса и воды, Всем ливням подставившие лицо, Чекисты, механики, рыбоводы, Взойдите на струганое крыльцо.
Настала пора -- и мы снова вместе! Опять горизонт в боевом дыму! Смотри же сюда, человек предместий: -- Мы здесь! Мы пируем в твоем дому!
Вперед же, солдатская песня пира! Открылся поход. / За стеной враги. А мы постарели. -- И пылью мира Покрылись походные сапоги.
Но все ж по-охотничьи каждый зорок. Ясна поседевшая голова. И песня просторна. / И ветер дорог. И дружба вступает в свои права.
Мы будем сидеть за столом веселым И толковать и шуметь, пока Не влезет солнце за частоколом В ушат топленого молока.
Пока не просвищут стрижи. Пока Не продерет росяным рассолом Траву до последнего стебелька. И, палец поднявши, один из нас
Раздумчиво скажет: «Какая тьма! Как время идет! Уже скоро час!» И словно в ответ ему, ночь сама От всей черноты своей грянет: «Раз!»
А время идет по навозной жиже. Сквозь бурю листвы не видать ни зги. Уже на крыльце оно. Ближе. Ближе. Оно в сенях вытирает сапоги.
И в блеск половиц, в промытую содой И щелоком горницу, в плеск мытья Оно врывается непогодой, Такое ж сутуловатое, как я,
Такое ж, как я, презревшее отдых, И, вдохновеньем потрясено. Глаза, промытые в сорока водах, Медленно поднимает оно.
От глаз его не найти спасенья, Не отмахнуться никак сплеча, Лампу погасишь. Рванешься в сени. Дверь на запоре. И нет ключа.
Как ни ломись -- не проломишь -- баста! В горницу? В горницу не войти! Там дочь твоя, стриженая, в угластом Пионерском галстуке, на пути.
И, руками комкая одеяло, Еще сновиденьем оглушена, Вперед ногами, мало-помалу Сползает на пол твоя жена!
Ты грянешь в стекла. И голубое Небо рассыпется на куски. Из окна в окно, закрутясь трубою, Рванутся дикие сквозняки.
Твой лоб сиянием окровавит Востока студеная полоса, И ты услышишь, как время славят Наши солдатские голоса.
И дочь твоя подымает голос Выше берез, выше туч, -- туда, Где дрогнул сумрак и раскололась Последняя утренняя звезда.
И первый зяблик порвет затишье... (Предвестник утренней чистоты.) А ты задыхаешься, что ты слышишь? Испуганный, что рыдаешь ты?
Бревенчатый дом под зеленой крышей. Флюгарка визжит, и шумят кусты.
Cookies on Poetry Cove