Я не запомнил -- на каком ночлеге Пробрал меня грядущей жизни зуд. Качнулся мир. / Звезда споткнулась в беге И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея, Она рванулась -- краснобокий язь. Над колыбелью ржавые евреи Косых бород скрестили лезвия.
И всё навыворот. / Всё как не надо. Стучал сазан в оконное стекло; Конь щебетал; в ладони ястреб падал; Плясало дерево. / И детство шло.
Его опресноками иссушали. Его свечой пытались обмануть. К нему в упор придвинули скрижали, Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке, Еврейские скисающие сливки, Костыль отца и матери чепец -- Все бормотало мне: / «Подлец! Подлец!»
И только ночью, только на подушке Мой мир не рассекала борода; И медленно, как медные полушки, Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей. Струистое точила лезвие... -- Ну как, скажи, поверит в мир текучий Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша -- это крыша. Груб табурет. Убит подошвой пол, Ты должен видеть, понимать и слышать, На мир облокотиться, как на стол,
А древоточца часовая точность Уже долбит подпорок бытие. ...Ну как, скажи, поверит в эту прочность Еврейское неверие мое?
Любовь? / Но съеденные вшами косы; Ключица, выпирающая косо; Прыщи; обмазанный селедкой рот Да шеи лошадиный поворот.
Родители? / Но в сумраке старея, Горбаты, узловаты и дики, В меня кидают ржавые евреи Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь! / Качается снаружи Обглоданная звездами листва, Дымится месяц посредине лужи, Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь, / Бегущая навстречу, И всё кликушество / Моих отцов, И все светила, / Строящие вечер, И все деревья, / Рвущие лицо, --
Всё это встало поперек дороги, Больными бронхами свистя в груди: -- Отверженный! Возьми свой скарб убогий, Проклятье и презренье! / Уходи!--
Я покидаю старую кровать: -- Уйти? / Уйду! / Тем лучше! / Наплевать!
Cookies on Poetry Cove