| «Фазан взорвался, как фейерверк…». Дробь вырвала хвою. Он Пернатой кометой рванулся вниз, В сумятицу вешних трав.
Эрцгерцог вернулся к себе домой. Разделся. Выпил вина. И шелковый сеттер у ног его Расположился, как сфинкс.
Револьвер, которым он был убит (Системы не вспомнить мне), В охотничьей лавке еще лежал Меж спиннингом и ножом.
Грядущий убийца дремал пока, Голову положив На юношески твердый кулак В коричневых волосках.
В Одессе каштаны оделись в дым, И море по вечерам, Хрипя, поворачивалось на оси, Подобное колесу.
Мое окно выходило в сад, И в сумерки, сквозь листву, Синели газовые рожки Над вывесками пивных.
И вот на этот шипучий свет, Гремя миллионом крыл, Летели скворцы, расшибаясь вдрызг О стекла и провода.
Весна их гнала из-за черных скал Бичами морских ветров. Я вышел... / За мной затворилась дверь... И ночь, окружив меня
Движением крыльев, цветов и звезд, Возникла на всех углах. Еврейские домики я прошел. Я слышал свирепый храп
Биндюжников, спавших на биндюгах. И в окнах была видна Суббота в пурпуровом парике, Идущая со свечой.
Еврейские домики я прошел. Я вышел к сиянью рельс. На трамвайной станции млел фонарь, Окруженный большой весной.
Мне было только семнадцать лет, Поэтому эта ночь Клубилась во мне и дышала мной, Шагала плечом к плечу.
Я был ее зеркалом, двойником, Второю вселенной был. Планеты пронизывали меня Насквозь, как стакан воды,
И мне казалось, что легкий свет Сочится из пор, как пот. Трамвайную станцию я прошел. За ней невесом, как дым,
Асфальтовый путь улетал, клубясь, На запад -- к морским волнам. И вдруг я услышал протяжный звук: Над миром плыла труба,
Изнывая от страсти. И я сказал: «Вот первые журавли!» Над пылью, над молодостью моей Раскатывалась труба,
И звезды шарахались, трепеща, От взмаха широких крыл. Еще один крутой поворот -- И море пошло ко мне.
Неся на себе обломки планет И тени пролетных птиц. Была такая голубизна, Такая прозрачность шла,
Что повториться в мире опять Не может такая ночь. Она поселилась в каждом кремне Гнездом голубых лучей;
Она превратила сухой бурьян В студеные хрустали; Она постаралась вложить себя В травинку, в песок, во все --
От самой отдаленной звезды До бутылки на берегу. За неводом, у зеленых свай, Где днем рыбаки сидят,
Я человека увидел вдруг, Недвижного, как валун. Он молод был, этот человек, Он юношей был еще, --
В гимназической шапке с большим гербом, В тужурке, сшитой на рост. Я пригляделся: / Мне странен был Этот человек:
Старчески согнутая спина И молодое лицо. Лоб, придавивший собой глаза, Был не по-детски груб,
И подбородок торчал вперед, Сработанный из кремня. Вот тут я понял, что это он И есть душа тишины,
Что тяжестью погасших звезд Согнуты плечи его, Что, сам не сознавая того, Он совместил в себе
Крик журавлей и цветенье трав В последнюю ночь весны. Вот тут я понял: / Погибнет ночь, И вместе с ней отпадет
Обломок мира, в котором он Родился, ходил, дышал. И только пузырик взовьется вверх, Взовьется и пропадет.
И снова звезда. И вода рябит. И парус уходит в сон. Меж тем подымается рассвет. И вот, грохоча ведром,
Прошел рыболов и, сев на скалу, Поплавками истыкал гладь. Меж тем подымается рассвет. И вот на кривой сосне
Воздел свою флейту черный дрозд, Встречая цветенье дня. А нам что делать / Мы побрели На станцию, мимо дач..
Уже дребезжал трамвайный звонок За поворотом рельс, И бледной немочью млел фонарь, Не погашенный поутру.
Итак, все кончено! Два пути! Два пыльных маршрута в даль! Два разных трамвая в два конца Должны нас теперь умчать!
Но низенький юноша с грубым лбом К солнцу поднял глаза И вымолвил: / -- В грозную эту ночь Вы были вдвоем со мной.
Миру не выдумать никогда Больше таких ночей... Это последняя... Вот и все! Прощайте! -- / И он ушел.
Тогда, растворив в зеркалах рассвет, Весь в молниях и звонках, Пылая лаковой желтизной, Ко мне подлетел трамвай.
Револьвер вынут из кобуры, Школяр обойму вложил. Из-за угла, где навес кафе, Эрцгерцог едет домой.
Печальные дети, что знали мы, Когда у больших столов Врачи, постучав по впалой груди, «Годен»,-- кричали нам...
Печальные дети, что знали мы, Когда, прошагав весь день, В портянках, потных до черноты, Мы падали на матрац.
Дремота и та избегала нас. Уже ни свет ни заря Врывалась казарменная труба В отроческий покой.
Недосыпая, недолюбя, Молодость наша шла. Я спутника своего искал: Быть может, он скажет мне,
О чем мечтать и в кого стрелять, Что думать и говорить? И вот неожиданно у ларька Я повстречал его.
Он выпрямился... Военный френч, Как панцирь, сидел на нем, Плечи, которые тяжесть звезд Упрямо сгибала вниз,
Чиновничий украшал погон; И лоб, на который пал Недавно предсмертный огонь планет, Чистейший и грубый лоб,
Истыкан был тысячами угрей И жилами рассечен. О, где же твой блеск, последняя ночь, И свист твоего дрозда!
Лужайка -- да посредине сапог У пушечной колеи. Консервная банка раздроблена Прикладом. Зеленый суп
Сочится из дырки. Бродячий пес Облизывает траву. Деревни скончались. / Потоптан хлеб. И вечером -- прямо в пыль --
Планеты стекают в крови густой Да смутно трубит горнист. Дымятся костры у больших дорог, Солдаты колотят вшей.
Над Францией дым. / Над Пруссией вихрь. И над Россией туман. Мы плакали над телами друзей; Любовь погребали мы;
Погибших товарищей имена Доселе не сходят с губ. Их честную память хранят холмы В обветренных будяках,
Крестьянские лошади мнут полынь, Проросшую из сердец, Да изредка выгребает плуг Пуговицу с орлом...
Но мы -- мы живы наверняка! Осыпался, отболев, Скарлатинозною шелухой Мир, окружавший нас.
И вечер наш трудолюбив и тих. И слово, с которым мы Боролись всю жизнь,-- оно теперь Подвластно нашей руке.
Мы навык воинов приобрели, Терпенье и меткость глаз, Уменье хитрить, уменье молчать, Уменье смотреть в глаза.
Но если, строчки не дописав, Бессильно падет рука, И взгляд остановится, и губа Отвалится к бороде,
И наши товарищи, поплевав На руки, стащат нас В клуб, чтоб мы прокисали там Средь лампочек и цветов,
Пусть юноша (вузовец, иль поэт, Иль слесарь -- мне все равно) Придет и встанет на караул, Не вытирая слез.
Cookies on Poetry Cove