Надвигается памяти ветер, и качает он душу мою,
Но упрямый мой челн не потонет, ибо в нем я и ночи не сплю.
Но упрямый мой челн не потонет... отлетают проклятые дни,
И стою я в зори закованный, только волны в лицо одни...
Под горой над татарской казармой одинокие стынут огни.
Каждый вечер пожаром на небе умирая, расстреляны дни.
Незнакомых владельцев сады, ароматов туман незнакомый,
Над заводом задумчивый дым, под глазами фиалки истомы.
Вечер. Паночки. Лаун-теннис. И мячи подающий ребенок.
А на Западе тучи в огне... Пайки... Золотые затоны...
Повернусь я назад, посмотрю, где маслины и станция Яма,
И в сладчайшей тревоге душа -- как на яблоне тихое пламя.
Месяц ясною розой плывет, западает в печальные очи,
Незнакомые никнут сады, и огни над поселком рабочим.
Гей! В степи запевали хлеба. Бабы шли с золотыми платками.
Шли до церкви... О, колокол, плачь! Память дальняя. Станция Яма...
Арбузы на баштане, и вновь – Парамоновы полуницы,
Загорелой шахтерки любовь, и над лесом взлетают зарницы.
За любовью роса и туман... О, как пусто в душе за любовью,
Будто тот одуванчик: подул -- не найдешь, будто листья в осенней дуброве.
Дни былого и образов дым – комарами, в дожде, на дороге,
Где Донец и заводов огни, осень бродит поселком отлогим...
Над поселком задумались дни, и летят под горою вагоны,
И так нежно и сладостно мне! Не склоняй же свой облик червонный.
Не гляди... И далеких очей не роси молодою слезою...
Теплый ветер по жилам течет, и кричат журавли надо мною.