Гора высокая, вершина чуть видна, Пустыня жаркая, нет ни дождя, ни тени; Вся тернием густым обложена она И знойным воздухом удушливых растений
И мне, бессильному, досталося идти По столь тяжелому пустынному пути! И я иду по нем, едва переступаю, Шатаяся иду, иду и за собой
Кровавые следы страданья оставляю, -- Судьба жестокая свершилась надо мной! Со взором ищущим, палящими устами Иду, от крутизны мне сердце в грудь стучит;
И солнце жжет и жжет меня лучами, Грудь задыхается, и голова горит! Куда ж ведет меня пустынный путь, мне новый? На эту высь и даль -- туда мне не взойти…
И с ужасом смотрел я на мой путь терновый, И оглянулся я, нельзя ль назад сойти. И вдруг глазам моим видение предстало -- Я женщину увидел пред собой:
Чудовище передо мной стояло Ужасной вышины, с огромной головой, И руки грязные с участьем простирало: Старуха мерзкая, отжившая свой век,
Немытая со дня рожденья, На ней болезнь, разврат и преступленье -- Всё, чем когда-либо был гадок человек; Навешены на ней сокровища земли --
И жемчуг, и алмаз, и золота куски, Но язвами покрыто ее тело И из-под золотой блистающей парчи Рубаха черпая лохмотьями висела.
Глава лохматая покровом величавым Покрыта вся, как твердою броней. Кругом штыки, мечи, доспехи дикой славы, И там же наверху лежал закон кровавый,
И эшафот стоил с отрубленной главой. На раменах ее столицы возвышались, И между ними был и наш шпиц крепостной, И он не меньше всех, блистал своей главой.
И там же близ церквей построены темницы, И за решетками, едва просунув нос, Виднелись в окнах всё замученные лица; В глазах их не было ни капли больше слез,
И нечем было им ни плакать, ни молиться. Глазам не веря, я, испуганный, стоял: «Откуда предо мной ужасное виденье? Откуда ты взялось, и кто тебя призвал,
Ужель и ты, творца великого творенье, Имеешь право жить, живое существо?! Ужель в груди твоей есть жизнь и сердце бьется И кровь, живая кровь, по жилам твоим льется?
Ужасен образ твой и страшно бытие!» Я заслонил глаза, закрыв лицо руками, Но образ предо мной стоял все как живой, И звук пронзительный, и громкий и глухой,
Вдруг оглушил меня ужасными словами: «Дитя мое! Со мной ведь ты давно знаком, Чего ж боишься ты? Приди в мои объятья! Я отнесу тебя в родной твой край и дом,
Я возвращу тебе друзей, родных и братьев!» Я бросился бежать -- она за мной вослед: «Тебя избавлю я от этих мук и бед, Дитя мое! Ужель меня ты не узнал?
Я мать твоя. -- она мне говорила, -- Вот у меня сосцы -- не ты ли их сосал? Мой друг, мое дитя, не я ль тебя вскормила?» От изумленья я чуть мертвый не упал,
Но страхом гибели мне сердце все облило, И легок стал мне путь, где я изнемогал: Я в гору бросился бежать изо всей силы, И долго, долго я, испуганный, бежал,
Ужасный образ тот из глаз моих пропал, И я, измученный, на землю повалился… В пустыне знойной я лежал без чувств, немой, Но вот, очнувшись вновь, я к жизни пробудился
И вдруг почувствовал прохладу над собой, Как будто целый лес шумел и шевелился, И осыпаем был я пылью водяной; Смотрю -- густая сень, качаяся ветвями,
Широколиственно склонилась надо мной, И, рассыпаяся журчащими струями, Бил из земли фонтан; всё свежестью дышало И ароматами цветов благоухало.
Откуда ты взялась, таинственная сень, И кто тебя взрастил в пустыне в знойный день?! Живой родник гремел, журчал, бежал ручьями, И я прильнул к нему палящими устами
И жажду утолил… О непостижная природа, жизни мать, Иль бог, всесильный бог, святое провиденье! Ты знаешь, что кому, когда и как подать.
Погибшему послать и отдых и спасенье!.. Меж тем стемнело всё, -- я на горе стоял... И, оглянувшися, увидел, изумленный, Тот город, где я жил, томился и страдал, --
Там, в глубине внизу, огнями освещенный, Он как бы в пропасти передо мной мерцал!
Cookies on Poetry Cove