Видок печальный, дух изгнанья, Коптел над «Северной пчелой«, И лучших дней воспоминанья Пред ним теснилися толпой,
Когда он слыл в всеобщем мненье Учеником Карамзина И в том не ведала сомненья Его блаженная душа.
Теперь же ученик унылый Унижен до рабов его, И много, много... и всего Припомнить не имел он силы.
В литературе он блуждал Давно без цели и приюта; Вослед за годом год бежал, Как за минутою минута,
Однообразной чередой. Ничтожной властвуя «Пчелой«, Он клеветал без наслажденья, Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья -- И врать наскучило ему. И непротертыми глазами На «Сын Отечества» взирал,
Масальский прозой и стихами Пред ним, как жемчугом, блистал. А Кукольник, палач банкротов, С пивною кружкою в руке,
Ревел -- а хищный Брант и Зотов, За ним следя невдалеке, Его с почтеньем поддержали. И Феба пьяные сыны
Среди пустынной тишины Его в харчевню провожали. И дик, и грязен был журнал, Как переполненный подвал...
Но мой Фиглярин облил супом Творенья друга своего, И на челе его преглупом Не отразилось ничего.
И вот пред ним иные мненья В иных обертках зацвели: То «Библиотеку для чтенья» Ему от Греча принесли.
Счастливейший журнал земли! Какие дивные рассказы Брамбеус по свету пустил И в «Библиотеку» вклеил.
Стихи блестящи, как алмазы, И не рецензию, а брань Глаголет всякая гортань. Но, кроме зависти холодной,
Журнала блеск не возбудил В душе Фиглярина бесплодной Ни новых чувств, ни новых сил. Всего, что пред собой он видел,
Боялся он, всё ненавидел.
Cookies on Poetry Cove