В развалинах забытого дворца Водили нас две нищие старухи, И речи их лилися без конца. «Синьоры, словно дождь среди засухи,
Нам дорог ваш визит; мы стары, глухи И не пленим вас нежностью лица, Но радуйтесь тому, что нас узнали: Ведь мы с сестрой последние Микьяли.
Вы слышите: Микьяли... Как звучит! Об нас не раз, конечно, вы читали, Поэт о наших предках говорит, Историк их занес в свои скрижали,
И вы по всей Италии едва ли Найдете род, чтоб был так знаменит. Так не были богаты и могучи Ни Пезаро, ни Фоскари, ни Пучи...
Ну, а теперь наш древний блеск угас. И кто же разорил нас в пух? -- Ребенок! Племянник Гаэтано был у нас, Он поручен нам был почти с пеленок;
И вырос он красавцем: строен, тонок... Как было не прощать его проказ! А жить он начал уже слишком рано... Всему виной племянник Гаэтано.
Анконские поместья он спустил, Палаццо продал с статуями вместе, Картины пропил, вазы перебил, Брильянты взял, чтоб подарить невесте,
А проиграл их шулерам в Триесте. А впрочем, он прекрасный малый был, Характера в нем только было мало... Мы плакали, когда его не стало.
Смотрите, вот висит его портрет С задумчивой, кудрявой головою: А вот над ним -- тому уж много лет, -- С букетами в руках и мы с сестрою.
Тогда мы обе славились красою, Теперь, увы... давно пропал и след От прошлого... А думается: все же На нас теперь хоть несколько похоже.
А вот Франческо... С этим не шути, В его глазах не сыщешь состраданья: Он заседал в Совете десяти, Ловил, казнил, вымучивал признанья,
За то и сам под старость, в наказанье, Он должен был тяжелый крест нести: Три сына было у него, -- все трое Убиты в роковом Лепантском бое.
Вот в мантии старик, с лицом сухим: Антонио... Мы им гордиться можем: За доброту он всеми был любим, Сенатором был долго, после дожем,
Но, ревностью, как демоном, тревожим, К жене своей он был неумолим! Вот и она, красавица Тереза: Портрет ее -- работы Веронеза --
Так, кажется, и дышит с полотна... Она была из рода Морозини... Смотрите, что за плечи, как стройна, Улыбка ангела, глаза богини,
И хоть молва нещадна, -- как святыни, Терезы не касалася она. Ей о любви никто б не заикнулся, Но тут король, к несчастью, подвернулся.
Король тот Генрих Третий был. О нем В семействе нашем памятно преданье, Его портрет мы свято бережем. О Франции храня воспоминанье,
Он в Кракове скучал как бы в изгнаньи И не хотел быть польским королем. По смерти брата, чуя трон побольше, Решился он в Париж бежать из Польши.
Дорогой к нам Господь его привел. Июльской ночью плыл он меж дворцами, Народ кричал из тысячи гондол, Сливался пушек гром с колоколами,
Венеция блистала вся огнями. В палаццо Фоскарини он вошел... Все плакали: мужчины, дамы, дети... Великий государь был Генрих Третий!
Республика давала бал гостям... Король с Терезой встретился на бале. Что было дальше -- неизвестно нам, Но только мужу что-то насказали,
И он, Терезу утопив в канале, Венчался снова в церкви Фрари, там, Где памятник великого Кановы... Но старику был брак несчастлив новый».
И длился об Антонио рассказ, О бедствиях его второго брака... Но начало тянуть на воздух нас Из душных стен, из плесени и мрака...
Старухи были нищие, -- однако От денег отказались и не раз Нам на прощанье гордо повторяли: «Да, да, -- ведь мы последние Микьяли!»
Я бросился в гондолу и велел Куда-нибудь подальше плыть. Смеркалось... Канал в лучах заката чуть блестел, Дул ветерок, и туча надвигалась.
Навстречу к нам гондола приближалась, Под звук гитары звучный тенор пел, И громко раздавались над волнами Заветные слова: dimmi che m'ami.
Венеция! Кто счастлив и любим, Чья жизнь лучом сочувствия согрета, Тот, подойдя к развалинам твоим, В них не найдет желанного привета.
Ты на призыв не дашь ему ответа, Ему покой твой слишком недвижим, Твой долгий сон без жалоб и без шума Его смутит, как тягостная дума.
Но кто устал, кто бурей жизни смят, Кому стремиться и спешить напрасно, Кого вопросы дня не шевелят, Чье сердце спит бессильно и безгласно,
Кто в каждом дне грядущем видит ясно Один бесцельный повторений ряд, -- Того с тобой обрадует свиданье... И ты пришла! И ты -- воспоминанье!..
Когда больная мысль начнет вникать В твою судьбу былую глубже, шире, Она не дожа будет представлять, Плывущего в короне и порфире,
А пытки, казни, мост Dei Sospiri -- Все, все, на чем страдания печать... Какие тайны горя и измены Хранят безмолвно мраморные стены!..
Как был людьми глубоко оскорблен, Какую должен был понесть потерю, Кто написал, в темнице заключен Без окон и дверей, подобно зверю:
«Спаси Господь от тех, кому я верю, -- От тех, кому не верю, я спасен!» Он, может быть, великим был поэтом, -- История твоя в двустишьи этом!
Страданья чашу выпивши до дна, Ты снова жить, страдать не захотела, В объятьях заколдованного сна, В минувшем блеске ты окаменела:
Твой дож пропал, твой Марк давно без дела Твой лев не страшен, площадь не нужна, В твоих дворцах пустынных дышит тленье... Везде покой, могила, разрушенье...
Могила!.. да! но отчего ж порой Ты хороша, пленительна, могила? Зачем она увядшей красотой Забытых снов так много воскресила,
Душе напомнив, что в ней прежде жило? Ужель обманчив так ее покой? Ужели сердцу суждено стремиться, Пока оно не перестанет биться?..
Мы долго плыли... Вот зажглась звезда, Луна нас обдала потоком света; От прежней тучи нет теперь следа, Как ризой, небо звездами одето.
«Джузеппе! Пеппо!» -- прозвучало где-то... Все замерло: и воздух и вода. Гондола наша двигалась без шума, Налево берег Лидо спал угрюмо.
О, никогда на родине моей В года любви и страстного волненья Не мучили души моей сильней Тоска по жизни, жажда увлеченья!
Хотелося забыться на мгновенье, Стряхнуть былое, высказать скорей Кому-нибудь, что душу наполняло... Я был один, и все кругом молчало...
А издали, луной озарена, Венеция, средь темных вод белея, Вся в серебро и мрамор убрана, Являлась мне как сказочная фея.
Спускалась ночь, теплом и счастьем вея; Едва катилась сонная волна, Дрожало сердце, тайной грустью сжато, И тенор пел вдали «О, sol beato»...
Cookies on Poetry Cove