Пир в разгаре. Случайно сошлися сюда, Чтоб вином отвести себе душу И послушать красавицу Грушу, Разношерстные все господа:
Тут помещик расслабленный, старый, Тут усатый полковник, безусый корнет, Изучающий нравы поэт И чиновников юных две пары.
Притворяются гости, что весело им, И плохое шампанское льется рекою... Но цыганке одной этот пир нестерпим. Она села, к стене прислонясь головою,
Вся в морщинах, дырявая шаль на плечах, И суровое, злое презренье Загорается часто в потухших глазах: Не по сердцу ей модное пенье...
«Да, уж песни теперь не услышишь такой, От которой захочется плакать самой! Да и люди не те: им до прежних далече... Вот хоть этот чиновник,-- плюгавый такой,
Что, Наташу обнявши рукой, Говорит непристойные речи,-- Он ведь шагу не ступит для ней... В кошельке Вся душа-то у них... Да, не то, что бывало!»
Так шептала цыганка в бессильной тоске, И минувшее, сбросив на миг покрывало, Перед нею росло -- воскресало. Ночь у Яра. Московская знать
Собралась как для важного дела, Чтобы Маню -- так звали ее -- услыхать, Да и как же в ту ночь она пела! «Ты почувствуй«,-- выводит она, наклонясь,
А сама между тем замечает, Что высокий, осанистый князь С нее огненных глаз не спускает. Полюбила она с того самого дня
Первой страстью горячей, невинной, Больше братьев родных, «жарче дня и огня«, Как певалося в песне старинной. Для него бы снесла она стыд и позор,
Убежала бы с ним безрассудно, Но такой учредили за нею надзор, Что и видеться было им трудно. Раз заснула она среди слез.
«Князь приехал!» -- кричат ей... Во сне аль серьезно? Двадцать тысяч он в табор привез И умчал ее ночью морозной. Прожила она с князем пять лет,
Много счастья узнала, но много и бед... Чего больше? спросите -- она не ответит, Но от горя исчезнул и след, Только счастье звездою далекою светит!
Раз всю ночь она князя ждала, Воротился он бледный от гнева, печали; В этот день его мать прокляла И в опеку имение взяли.
И теперь часто видит цыганка во сне, Как сказал он тогда ей: «Эх, Маша, Что нам думать о завтрашнем дне? А теперь хоть минута, да наша!»
Довелось ей спознаться и с «завтрашним днем«: Серебро продала, с жемчугами рассталась, В деревянный, заброшенный дом Из дворца своего перебралась,
И под этою кровлею вновь Она с бедностью встретилась смело: Те же песни и та же любовь... А до прочего что ей за дело?
Это время сияет цыганке вдали, Но другие картины пред ней пролетели. Раз -- под самый под Троицын день -- к ней пришли И сказали, что князь, мол, убит на дуэли.
Не забыть никогда ей ту страшную ночь, А пойти туда на дом не смела. Наконец поутру ей уж стало невмочь: Она черное платье надела,
Робким шагом вошла она в княжеский дом, Но как князя голубчика там увидала С восковым, неподвижным лицом, Так на труп его с воплем упала!
Зашептали кругом: «Не сошла бы с ума! Знать, взаправду цыганка любила...» Подошла к ней старуха княгиня сама, Образок ей дала... и простила.
Еще Маня красива была в те года, Много к ней молодцов подбивалось,-- Но, прожитою долей горда, Она верною князю осталась;
А как помер сынок ее -- славный такой, На отца был похож до смешного,-- Воротилась цыганка в свой табор родной И запела для хлеба насущного снова!
И опять забродила по русской земле, Только Марьей Васильевной стала из Мани... Пела в Нижнем, в Калуге, в Орле, Побывала в Крыму и в Казани;
В Курске -- помнится -- раз, в Коренной, Губернаторше голос ее полюбился, Обласкала она ее пуще родной, И потом ей весь город дивился.
Но теперь уж давно праздной тенью она Доживает свой век и поет только в хоре... А могла бы пропеть и одна Про ушедшие вдаль времена,
Про бродячее старое горе, Про веселое с милым житье Да про жгучие слезы разлуки... Замечталась цыганка... / Ее забытье
Прерывают нахальные звуки. Груша, как-то весь стан изогнув, Подражая кокотке развязной, Шансонетку поет. «Ньюф, ньюф, ньюф...» --
Раздается припев безобразный. «Ньюф, ньюф, ньюф,-- шепчет старая вслед,-- Что такое? Слова не людские, В них ни смысла, ни совести нет...
Сгинет табор под песни такие!» Так обидно ей, горько,-- хоть плачь! Пир в разгаре. Хвативши трактирной отравы, Спит поэт, изучающий нравы,
Пьет довольный собою усач, Расходился чиновник плюгавый: Он чужую фуражку надел набекрень И плясать бы готов, да стыдится.
Неприветливый, пасмурный день В разноцветные стекла глядится.
Cookies on Poetry Cove