Пал журнал новорожденный -- Орган женского ума, И над плачущей вселенной Воцарилась снова тьма.
Важен, толст, как частный пристав, Жертва злобной клеветы, Пал великий Феоктистов С двухаршинной высоты.
И с предвиденьем во взгляде Жертву сам Катков заклал. «Слава Зевсу и Палладе, -- Он Леонтьеву сказал, --
Слава мышцам Аполлона, Ратоборца светлых сил; Он шипящего Пифона Прямо в темя угодил».
«Зритель», «День» и «Развлсченье» И журналов целый полк -- Все сошлись на погребенье, Чтоб отдать последний долг
Брату, падшему со славой. Как отчизны верный сын, -- И вломились всей оравой К Базунову в магазин.
Там, взвалив себе на плечи, Как священный некий клад, Хлам останков «Русской речи», Их несли в Лоскутный ряд.
У Петровского бульвара Их догнав, библиофил «Русской речи» экземпляра Как диковинки просил.
С воплем шла толпа густая Горько плачущих Коршёй, Слезы падали, блистая, Из бесчисленных очей.
И, смирив свой пыл воинский, Польско-русский Маколей, Шел задумчив пан Вызинский -- Хитроумный Одиссей.
Провожая прах любезный, Шла редакция-вдова И причитывала слезно Прежестокие слова:
«Ах, когда б на деле знала Я журнальные труды, Я б журнал не затевала -- Вот безумия плоды!
Но могла ль я Олимпийца Снесть восточный произвол? Он -- редактор-кровопийца, Не щадит и слабый пол:
Он терзал мои созданья И под каждою статьей Делал дерзко примечанья Святотатственной рукой.
Нет, крутым его законам Ни за что не подчинюсь: С ним, как Сталь с Наполеоном, Хоть умру, а не сойдусь!»
Кетчер, жизнью убеленный, Нацедил вина бокал И вдовице сокрушенной Подкрепиться предлагал:
«Пей и знай: вином заморским Накатиться нет греха, Вот другое дело горским Или водкой, ха, ха, ха!
Ха, ха, ха! Вино -- лекарство... Ха, ха, ха! Ну, пей скорей. Ха, ха, ха! Ну, к шуту барство, Пей да только не пролей!
Вспомни матерь Ниобею, Что изведала она, Сколь ужасная над нею Казнь была совершена,
Но и в век тот безотрадный Солдатенков тоже жил, -- Он ей влаги виноградной Целый ящик подарил.
Ты, чай, знаешь: Ниобея Схоронила всех детей, -- Ну так пей же. не робея, В память внучки «Атенея»,
«Речи», дочери твоей!» Но редакция подняла Гордо голову свою И с презреньем отвечала:
«Отвяжитесь, я не пью!» И рукой своей сурово Оттолкнула прочь бокал, -- Влага брызнула, и снова
Кетчер вдруг захохотал. И на хохот Пров Садовский, Запыхавшись, прибежал: Жбан эпохи допетровской
Он в руках своих держал; Силой гения чудесной Чрез толпу Коршей пролез И куда-то (неизвестно!)
Быстро с Кетчером исчез. «Смерть велит умолкнуть злобе, -- Жрец Аскоченский сказал, -- Мир покойнице во гробе:
Преневинный был журнал!» Миша-книжник книжной ражи Удержать в себе не мог, И на улице сейчас же
Настрочил он некролог: «Мол, жила-была газетка, Так себе, не без грешков (Сей журнал ужасно редкий
Здесь читал один Сушков). Нрав имела тихий, кроткий: Не бросалась па своих; Л скончалась от сухотки,
К сожалению родных». «Господа! Ей-богу, тошен Жребий родины моей, -- Загремел Сергей Колошин,
Катилина наших дней. -- У богов на умном вече, Видно, правда не живет. Нет громовой «Русской речи»,
«Наше время» всё не мрет». «Да, наш век ужасно скверен, Нет людей -- всё я один, -- Возгласил Борис Чичерин,
Публицист и дворянин. -- Все желают вертикально Мой народ разгородить, Я хочу горизонтально --
Кто мне может запретить?» Взор вперяя исступленный В сероватый небосклон, Вдруг Медузой вдохновенный
Рек Григорьев Аполлон: «Демоническим началам Честно, верно я служу -- И с сочувствием немалым
За паденьями слежу: Легионы журналистов, Точно мухи, так и мрут; Нынче умер Феоктистов,
Завтра Павлову капут».
Cookies on Poetry Cove